(no subject)

СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ

Огородный чей-нибудь эдем

на балконе с видом на Ист-Виллидж,

а внизу – ирландский бар и дым;

из эдема в дым спустившись, видишь

вывеску, уставшую гореть.

Входит Эрик, институтский кореш

(год, как не общались, за год речь

настоялась – получилась горечь).

Вечный хипстер, бывший растаман,

он не дружит с выпивкой, но, скалясь,

долго отделяет от семян

трын-траву. «Ты понимаешь, Алекс,

жить, – басит, – то некогда, то лень».

Говорит: «Не свет в конце тоннеля,

а телеэкран». Телетоннель,

где бармен, похожий на тюленя,

поглощает новости: придет

новый кризис, надо быть готовым

к худшему. А Эрик все плетет

про киносценарий, о котором

слышу лет, наверно, с двадцати
(взгляд и нечто в духе Пазолини).
Спонсоры, в чьих силах все спасти,
не звонят. Но врет, что позвонили.

(no subject)

О.М.

В эпилоге (недолгий сказ),
в окончательной-непостижимой
предоставленности себе, вдалеке от жизни
он еще говорит семейным, супружеским языком,
обращаясь к чужим, к сочувствующим ему
в меру своих возможностей очевидцам.

Возможности невелики: у каждого свой
нитевидный пульс времени, свой небольшой запас
одомашненных слов, и, поддерживая беседу,
смотрят вбок – то ли в согласии с обычаем, то ли
из боязни наткнуться на неподвижный взгляд,
зрение соседа, вмерзшее в зимнее небо.

(no subject)

***

И включается монитор,

и скучающий лаборант

обживает, как минотавр,

виртуальный свой лабиринт.

Или, как человек-паук,

новый дом из себя плетет.

Завтра дому его каюк.

Завтра, верится, не придет.

«Come away, o human child»,

заунывно поет CD.

А пришедшие в чат молчат;

мы, как рыбы в воде, в сети.

И пока на плаву держусь,

проникает еще, сочась        

в отчужденье ночных дежурств,

свет из комнаты, где сейчас

ты просматриваешь Фейсбук,

цедишь чай из целебных трав,

пеленаешь детский испуг

в материнский надежный страх.

(no subject)

ИЗ ЙЕЙТСА (Вольный перевод)

И встану, и пойду я, пойду я в Иннисфри,
из хвороста и глины избушку там возьму,
чтоб пасека и грядки пришельцу принесли
уединенной жизни пчелиную возню.

И будет мне спокойно, с рассветного шитья
покой стекает мерно в сверчковые углы.
Там день лилов, там вечер приходит, мельтеша
крылами реполова, а ночь – мерцанье мглы.

И встану и пойду я, расслышав навсегда,
как плещет глуховато озерная волна.
И здесь, у края серой дороги, та вода
в сердечной глубине еще слышна.

(no subject)

ДЕЖАВЮ

Беспросветным утром в чикагском аэропорту
память подсовывает дежавю: такой же
зал ожидания прошлой зимой в Стамбуле,
где провели четыре дождливых дня,
согреваясь лоточным сахлепом в Султанахмете,
обезлюдевшем в несезон, и нам хватило
первых двух дней, на третий уже не хотелось
выползать из номера, как не хотелось и здесь

в Чикаго, где я провел два дождливых года
в самый разгар подросткового несезона
и куда вернулся сейчас, двадцать лет спустя.

Так сознание – не поток, а тонкая струйка,
стекающая по водостоку – впадает в детство,
и на поверхность всплывает случайная фраза
или жест, а за ним – человек, безотказный Юра,
с пятого класса служивший боксерским мешком
для школьных альфа-самцов, а к десятому классу –
их личным шофером; единственный русский сверстник,
он был моим первым чикагским другом, хотя, по правде,
дружба с Юрой была предлогом, а ночью снилась
его сестра, но она была меня старше,
носила стрижку каре, увлекалась Курехиным
и художниками советского андеграунда,
просвещала и нас, пару раз водила в кино,
давала мне советы по части прически –
жаль, что патлы, которые силился отрастить,
сбились паклей, и тщетное «вскидывание челки»
окружающие принимали за нервный тик...

Я достаю телефон, захожу в фейсбук,
ввожу ее имя, фамилию, и на фото
седеющей женщины, щурящейся из-под
приставленной ко лбу козырьком ладони,
узнаю задний план: безлюдье Султанахмета,
Голубая мечеть, дворец Топкапы... И даты
совпадают с моими – с точностью до недели,
так совпадают фоновые детали,
что при желании можно себя убедить
в том, что я – один из расплывчатых пассажиров
на борту парохода, плывущего по Босфору,
неузнаваем, как та, что на первом плане,
как и все эти люди, гляжу по команде гида
в пустоту за кадром, туда, где в солнечный день
открывается вид на какую-то древнюю крепость,
но теперь туман и почти ничего не видно

(no subject)

***

Проверить нельзя, но скорее всего не мозги
в пробирке, а подлинный некто, хотя зачастую
не верится, что это я, уроженец Москвы
и житель Нью-Йорка, и точка, где я существую,

способна вместить еще все позапрошлые «здесь»,
и звездное небо, и звездам подобный на время
ночной самолет, неподвижно летящий Бог весть
куда с пересадкой в Лос-Анджелесе или в Риме.

Поверить нельзя, и уж точно нельзя оправдать.
Отчалить решишь, а, раздумав, себя уверяешь,
что поздно метаться, билет невозможно продать.
Прощаться спешишь, для звонков пять минут урываешь.

И – звездное небо, и позднее время. Усни.
Ночной самолет улетает куда-нибудь в Прагу.
Так высечен искренний проблеск, и мысли ясны,
так высвечен образ грядущего, будто и вправду –

не подлинный «я», а какой-нибудь мнимый предел
чужого сознанья. Причинная связь разорвется,
и время вернется, и мир еще не поредел.
Часы прокукуют, ребенок сквозь сон разревется.

(no subject)

Я И ТЫ          

Там, где легла когда-то в твой словарь
закладка, где прервали разговор мы, –
с тобой и Бог, и червь, и раб, и царь:
отсутствия устойчивые формы.

Там, в близких облаках, где ты витал,                  
пока я разглагольствовал, косея
от выпитого, что-то там читал
и думал, что душа – корабль Тесея,

провал значенья или чистый лист,
с которого я, ученик примерный,
прочту «Wesen ist was Gewesen ist»
(быть значит быть значеньем переменной);

где начиналась с чистого листа
жизнь без тебя (провал значенья длится
от первого до третьего лица),
где слепота ощупывает лица

и память обращается к тебе,
сидящему спиной в любимом кресле,
слова, мертворожденные в тепле,
перед лицом трагедии воскресли.

(no subject)

ЦЕНТОН

Перелет в настоящее – длинный-предлинный.
Перелет-недолет.
Путь-дорога. Валун на распутье былинный
выбирать не дает
ни страны, ни погоста, ни манифеста.
С валуна письмена
не прочесть. И о жизни (сестра, мать, невеста
или кто бишь она?)
ни предметных свидетельств, ни памятных строчек.
Медь, кимвал, или кто,
сам себе инструмент языка и настройщик
из элиты ЛитО,
из прошедших времен – в настоящее выйдешь,
неизвестный солдат.
Видишь, камень лежит. Что на камне увидишь
кроме двух красных дат?