И, чтобы лишний раз не вставать, еще один коротенький перевод из африканской поэзии:

ТИШИНА (Из поэзии суахили)

Звук великий у тишины.
Это знают старейшины.
Погремушки ли ей нужны?
Эй, тряси, говорят, сильней -
может, вытрясешь тишину...
В пляс пущусь - стариной тряхну.
Тишине моей долг верну,
зная, - будущее за ней.

ЯД ВА-ШЕМ


Назидательных тостов патетика

            и густой чикен-суп из пакетика.

            Совмещая с молитвой еду,

            гомонила община чикагская;

            на дитя наседала щекастое,

            воспитанье имея в виду.

          ...Были в землях, где власть фараонова,

          мы рабами. Была Ааронова

          речь темна, вера наша – слаба.

          Дай же знак нам десницей простертою...

          Чикен-супом задумчиво сёрпая,

          мальчик Мотл повторяет слова.


                     Повторение жизни мгновенное.

        Засыпая, услышу, наверное,

        как бушует соседка одна

        во дворе, обзывая подонками

        тех, кто песни горланит под окнами.

        Как, вернувшись домой, допоздна

                    потрошит кладовую и мусорку.

        Забывает слова. Помнит музыку

                    и пюпитром зовет парапет.

        Отовсюду ей слышится пение.
    
                   Терапия – от слова «терпение»,

                   врач витийствует, неторопевт.

                  От Освенцима и до Альцгеймера –

      никого (вспомнит: «было нас семеро»).

      Давность лет. Отличить нелегко

      год от года и месяц от месяца.

      Но ждала. И раз в месяц отметиться

      заезжал то ли сын, то ли кто.

                  Личность темная (в памяти – яркая);

                  вензель в форме русалки и якоря,

                  отличительный знак расписной,

      на костлявом плече, рядом с оспиной.

      «Все лечу по методике собственной.

      Ни простуд, ни проблем со спиной.»



                  Как с утра подлечив, что не лечится,

      на бычками усыпанной лестнице

      изливал мне, малому, свое

      алкогоре. Общаться не велено.

      Поминальной молитвой навеяна,

      канет исповедь в небытие.



                 ...Мышцей мощной, простертой десницею...

     Будет Мотлу рука эта сниться и

     будет сниться еще на руке

     то русалка наплечного вензеля,

    то соседкина бирка Освенцима

    (детям врали, что это – пирке).



               ...И явил чудеса... И усвоили:

  будет каждому знак при условии,

  что поверит – не с пеной у рта,

  не как смертник, а как засыпающий

  верит в будничный день наступающий,

  в продолжение жизни с утра.