***

Уже исполнен весь репертуар,

блок песен от романсов до Рамонсов.

Листок с анонсом втоптан в тротуар,

и на ближайший месяц нет анонсов.

Осталось настояться на траве,

раскочегарить в горле блюз матерый,

как тот Армстронг, который – на трубе.

To take one step, как – на луне который.

Продуть мозги, как говорил Славчан,

дитя подполья рэйверских кунсткамер,

названивавший девкам по ночам,

общавшийся с короткими гудками.

В подвальных парниках, сатива, зрей.

Я знаю, стоит подтолкнуть легонько,

и этот мир уносится быстрей,

чем тот Армстронг, который – в велогонках.

Чушь в голове и тишь над головой.

Темна производящая причина

в отсутствие причины целевой.

Что кроме слов (и музыки)? Бренчи на

электролире. Горло раздерем

репертуаром телефонных песен.

Подвал, где мы ютились вшестером,

еще не пуст, еще для смерти тесен.

REUNION

В пригороде, где пустует твой пьедестал;

где однокашник с фамилией вроде Махно,

сетовавший, что по жизни никем не стал,

стал тем, кого не стало, шагнув в окно;

там за окном, где, как лайнер, трубил завод

и откликался изредка товарняк,

вновь оказаться в одну из снежных суббот.

В поочередных субботах и трудоднях

время прошло. Счетчик внутренний отключить.

Вновь убедиться: всё на своих местах.

Там, где окно от зеркала не отличить,

улицей, домом, всем, что знакомо, став,

негде предстать пред отсутствием. Разве что –

в срывах и крайностях, высвеченных бедой.

Но отойти... Оказавшись на Рождество

где-то в гостях, где молитву перед едой

хором читает набожная семья,
текста не знать, но, подстраиваясь, мычать;

сосредоточенно жмурясь, искать себя

в некоем Целом, не знающем, что мы – часть.

12.09.92

Вспыхивал очаг

трубочный и озарял сознанье.

Улица в лучах –

блеск мощеный, чешуя сазанья.

На дворе трава,

симбиоз газона и бурьяна.

И в кульке трава –

для вечерней встречи «без баяна».

И подтек от той

краткой встречи с пролетариатом.

И гремел пустой

тарой транспорт, пролетая рядом.

И пора домой.

Траурное помню освещенье.

Мамин вздох: «умой

хоть лицо». На тумбе – извещенье.

На траве – в дрова,

не прочтешь никак... Бессилья опыт.

Всё – былье, трава

ниже год от года, тише омут.

 

***

Дверь, прилагательную к косяку,

осуществлю, на себя дернув ручку.

Лада, овчарка, лежит начеку

рядом с той «Ладой», что брали в рассрочку.

Дачного неба узорчатый щит.

Ищет Медведицу взгляд мой очковый.

Вижу: в шиповнике ветер трещит

опытным сварщиком тьмы светлячковой.

Где бессемейный сосед, потеснен,

первый этаж уступал нам в аренду,

лампа, похожая на патиссон,

каждую ночь освещала веранду.

Свет перезревший зажгу. Постелю.

Жизнь, как во сне, совпадет с тем участком.

Как, пятернею прижавшись к стеклу,

вдруг совпадаешь с чужим отпечатком.

Первый выпуск "стесинской рубрики":

http://magazines.russ.ru/interpoezia/anons/an0209.html

Кажется, все получилось. Огромное спасибо Андрею, а  также В. Муратханову, Ф. Чечику, Л. Щиголь и, конечно, самим авторам!!!Продолжение следует!!

Два посвящения

питерской пасквиляди

Ты влипла! О, беспечность!

О, муха взаперти!

Позорная зловечность,

Откуда нет пути!

Рыдай, помойной ямы

Откормленная тварь,

Влипая в эпиграммы

Убийственный янтарь!

***

Разинув провонявший ротец,

как если бы раздвинув зад,

сальноволосый сей уродец

смердит. И, в сущности, я рад.

Когда меня клеймит бездарность,

испытываю благодарность

***

Когда, спустив последнюю деньгу,

            я выйду в город с фигою в кармане,

            те, перед кем был столько лет в долгу,

            помашут шляпами, как в том романе.

            Балончик громыхнет на пустыре –

            в другом романе, где-нибудь в начале,

            где бюст вождя вознесся, постарев

            по недосмотру скульптора ль, врача ли.

            Гирлянды электричек на мостах.

            Собачий выгул в меченых местах.

            Парк или сквер. Скамейки для ночевки.

            И вышних сфер план крупный, но нечеткий.

            Вот темный зал, где пять раз в день – кино.

            Вот на стоянке чинят развалюху.

            Вот речь о том, что время – деньги, но

            где захотят такую брать валюту?

            Нет ничего, и все же что-то есть,

            даром карман оттягивает дуля.

            Есть время покурить и место сесть,

            пока мудак, который на ходулях,

            пугает впечатлительных детей.

            Есть место встать под громкоговоритель,

            отбросив тень туда, откуда тень

            забрал другой, но равноценный зритель.

            И есть еще устройство, чтобы в дым

            лед превращался. Покрываясь дымкой,

            плывет Бродвей, и тротуарный мим

            вдогонку машет шапкой-невидимкой.

СОЛЯРИС

Если выключить все, что есть, то белым-бело

опадает зима по кренящейся вертикали.

Если некогда завтрак съесть, то берем в бюро,

из среды обитанья с кульком в руке вытекая.

Если быстро закрыть глаза, чтоб экран возник,

то вниманью будет представлен тот же «Солярис»

и дискуссия после просмотра. Лучше без них.

Без повторных сеансов. Лучше б не засорялось...

Лучше тьма и работа в больнице, куда, разбит,

в пять утра поплетусь препарат вводить внутривенно.

Где у входа бессонная Эльба семейный быт

обсуждает с кем-то из близких, кого не видно.

И толпятся невидимо те, кого под конец

ей вернул океан Альцгеймер, как будто и вправду

ничего по ту сторону, только кольцо колец.

***

Покидая место, обомри.

И тюки, как тесто, обомни,

чтоб в багажник влезли. Сторожи

неподъемных книжек стеллажи.

Свет под вечер -- точный. Дорогой.

За рекой Восточной догорай,

легкий день субботний, доцвети.

Десять лет – с беспечных двадцати –

я тут жил, общаги старожил,

песню думал, кресло сторожил.

Эту песню паузой продли.

Темы детской памяти, родни,

их уходов – обглодал, как мог.

Хватит, проглоти уже комок.

Сокращенье света в октябре –

это не о них, а о тебе.

О прощальном блеске трав и рек.

Восприятья сползший трафарет.

И любви заботливый расход,

красота, щемящая раз в год,

смешанная с прочностью вины.

От сырого взгляда увильни

на отъездном фоне голых стен,

под прикрытьем водевильных сцен:

погрузили мрачный гардероб

(с распродажи лишних ордеров)

на тележку, – чтоб без лишних трат;

и по улице, где шел парад,

сквозь толпу в свистульках и флажках

волокли, везли, везли свой шкаф.

Без подсказки вспомнить – вроде муть.

И парад проходит, вроде снясь.

И шпаргалку тщишься протянуть

будущему, ищущему связь

между тем, что было и собой,

между этой мутью и судьбой.

 

ХВИДТА

                                 A.

К обрыву неся, выбивает весло из рук:

мол, весла оставь, всяк плывущий, в поток войди.

Как в слове "река", перекатывается звук,

и донные камни взбивают сугроб воды.

Холмы без деревьев. Селенья на берегах.

На окна домов навернувшиеся огни

поблескивали. И поблескивал перекат

моими очками, но выловить не могли.

Теченье усилилось или гребец ослаб?

Метафору дальше развей: мол, рука судьбы

в рукав, слишком узкий, тычется, рвет обшлаг.

Когда не веслом, то хоть зреньем меня снaбди.

Потребность все видеть, когда не изменишь курс,

запомнилась (зряшное зрение напряжет

внезапный резерв)…

                          …Как инструктор входил во вкус:

еще впереди сам обрыв, тандемный прыжок.

Как вера-слепуха сдала, на краю застряв,

в пространстве увязнув (не воздух, а желатин),

и как поводырь ее – зрячий животный страх

за край заглянул и увидел: уже летим.

***

                                    Как ждешь салюта по вечерам,

                                    и время терпит и ветер треплет,

                                    и не седой еще ветеран

                                    Победу помнит... В конце всех реплик

                                    он добавляет частицу «то»;

                                    и личной присказкой-паразитом,

                                    как долговечным сукном – пальто,

                                    латает повесть о пережитом.

                                    «Орленок» с вывинченным седлом

                                    к сиденью жмется в салоне «Волги».

                                    Брелок запрыгает под стеклом,

                                    как поплавок на волнах. И волны

                                    в рабочий полдень доносят весть

                                    до тех, кто слушает, понимает,

                                    как враз меняется все, что есть,

                                    что ничего уже не меняет.

                                    Как душ стрекочет – контрастный для

                                    закалки воли и миокарда,

                                    и, память переселенцев для,

                                    плывут по комнате три аккорда

                                    из бессарабского попурри,

                                    ноаптэ, сяра и диминяца.

                                    И как меняешься до поры,

                                    покуда жизнь не начнет меняться

                                    быстрей, чем ты. И тогда, отстав,

                                    себя заимствуешь у названий

                                    забытых мест и – в чужих местах –

                                    у столь отчетливых узнаваний,

                                    как будто найден какой-то след,
                                   «найдён-то» в ворохе стариковском,

                                    хотя никто уже двадцать лет

                                    не навещает на Востряковском.

***

 
                                                                  Л.Л.
 

Я впишусь в эту осень, к стене прислонившись спиной.

Это время - река, где непарных ботинок галеры

по теченью плывут. И слышны из ближайшей пивной

фортепьянные опусы в темпе домашней аллегры.

Я впишусь в этот рыжий кирпич и с изнанки моста

меловые графити, чумных басквиатов творенья,

и в общагу, где будка консьержки уж год, как пуста,

но жильцы до сих пор предъявляют удостоверенья.

Здесь на койке больничной кончается некто, и свет

упрощается в нем, перевернутым кажется днищем.

И работают все службы быта. И в желтой листве

сокращенное солнце восходит над парковым нищим.

Я в графе распишусь. С белой койки мертвец поглядит

в поднесенное зеркальце, и заведут хоровую

та консьержка пропавшая и этот нищий, к груди

прижимающий мокрого пса, точно грелку живую.

                                                            2003.

Мир не безумен, просто безымян,
как этот город N, где ваш покорный
NN глядит в квадрат окошка черный
и видит: поднимается туман."

Дорогие друзья и френды!! С наступающим вас (а тех, кто в России -- с уже наступившим! Радости, любви и вдохновения в Новом Году!!

Обнимаю,
Ваш Стесин

                                                АРКТИКА

 
                                                        1.

                                    До земли раздевается тундра,

                                    до камней, до самой

                                    мерзлоты, где отходит припай.

                                    В снах, навеянных рифмой «домой»,

                                    обретайся (себя обретай),

                                    но добраться до города трудно.
 
                                                        2.

                                    Свет, похожий на снег, всё не тает.

                                    И шаман  –  в телогрейке мужик  –

                                    с пьяным блеском толкает свой спич:

                                    Все свои, нет чужих...

                                    Если ветер гудит, пока спишь,

                                    значит чьи-то следы заметает...

                                                        3.

                                    Дочь шамана глядит в обе линзы

                                    мимо тех, кто стоит во дворе.

                                    Две евражки в норе,

                                    заоконный простор белизны,

                                    светодни-полусны –

                                    по ту сторону детской болезни.

                                                      4.

                                    Он про «главных» заводит: нефтяник

                                    и священник, бубнит, пришлый люд

                                    паче климата лют. 
                                    Но нальют,

                                    чтоб на наш поглазеть колорит,

                                    сам себе говорит...

                                                     5.

                                    Ветер с моря на ивы натянет

                                    рябь и зыбь.  

Расстояньем уменьшен

                                    горный ряд. Серный пар.

                                    Так пуста эта даль, что близка

                                    отовсюду. 
                                    И бубен-ярар,

                                    медным звуком блестя,

                                    по-шамански взывая к умершим,

все гремит

(и раскат самолета

                                    сверху – эха взамен).

                                    Все гремит и гремит, чтобы мог

                                    в пустоте, где сдает глазомер,

                                    путь найти человек. Или Бог.

                                    Или – чьи-то следы замело там?